 |
 |
 |
наше мнение \ площадь свободы \ публикации |
|
 |
 |
 |
|
|
|
|
|
|
|
Открывая Беларусь:
встреча со Стефаном Эсселем
23 марта 2003 года состоялась встреча участников Интернет-проекта «Наше мнение» с выдающимся французским дипломатом, общественным деятелем и публицистом Стефаном Эсселем.
Фотографии
23 марта 2003 года состоялась встреча участников интернет-проекта «Наше мнение» с выдающимся французским дипломатом, общественным деятелем и публицистом Стефаном Эсселем, приехавшим в Минск для получения диплома доктора «Honoris causa» Европейского гуманитарного университета. Степень Почетного доктора ЕГУ была присуждена г-ну Эсселю по представлению франко-белорусского факультета политических наук, а его приезд организован при поддержке Посольства Франции в Республике Беларусь и Франко-германского молодежного бюро -- межправительственного органа, призванного содействовать расширению сотрудничества и укреплению международных контактов молодежи обеих стран.
Стефан Эссель родился в родился в 1917 году в еврейской семье в Берлине, но большую часть жизни провел во Франции. Перед началом Второй мировой войны закончил Высшую педагогическую школу в Париже. В военные годы присоединился к генералу де Голлю, выполнял разведывательные задания на оккупированной французской территории. Был схвачен гестапо, прошел через концлагеря Бухенвальд и Дора.
После войны занимал высокие государственные и дипломатические посты. В течение нескольких лет был послом Франции в ООН. Стефан Эссель -- легендарная фигура послевоенного франко-германского сотрудничества. В обеих странах исключительно высоко оценивается его личный вклад в формирование нового типа отношений между Францией и Германией, их объединение в инициировании и развитии процесса европейской интеграции. Стефан Эссель -- Командор Ордена Почетного Легиона, Кавалер Большого креста ордена «За заслуги».
Г-на Эсселя сопровождала его супруга. Во встрече с французской стороны также приняли участие заместитель Генерального секретаря Французско-германского молодежного бюро Мишель Кулен и политолог Жильбер Казазюс. «Наше мнение» было представлено Светланой Наумовой, Сергеем Паньковским, Андреем Суздальцевым и Александром Федутой. Переводил разговор молодой политолог, выпускник франко-белорусского факультета политических и административных наук ЕГУ Юрий Вавохин.
Тематика разговора диктовалась желанием наших гостей разобраться в том, что происходит сегодня в Беларуси, попыткой понять особенности избранного ею пути, расходящегося с направлением движения других европейских народов.
I. Прошлое и настоящее.
Беседа началась с вопроса Стефана Эсселя об историко-культурных, политических и социальных предпосылках современной постановки «белорусского вопроса».
Сергей Паньковский:
Очевидно, что во многом сегодняшний день в Беларуси объясняется ее прошлым, ее историей. Если говорить очень коротко о главных и достаточно известных факторах белорусской исторической судьбы, во-первых, нельзя обойти то обстоятельство, что Беларусь никогда не имела собственной государственности. Она всегда входила в качестве составной части в более крупные образования: Великое Княжество Литовское, Речь Посполиту или Российскую империю. Но, тем не менее, белорусский этнос существовал, существует и белорусский язык, белорусская культура, политические традиции, характеризующие белорусскую реальность. И на протяжении довольно долгого времени -- в период Российской империи -- белорусская интеллектуальная и культурная элита настаивала на формировании независимого белорусского государства и выделении его из состава России.
В период становления советского строя Беларусь формально получила независимость, но почти сразу новое государство было поглощено Советским Союзом. В советскую эпоху Белоруссия рассматривалась центральной властью как западный форпост сверхдержавы. Геополитические особенности белорусского пространства сказались на том, что оно всегда очень ревниво оберегалось, и лояльность белорусской номенклатуры стимулировалась московской властью в силу стратегической важности -- и это важный политический аспект. Кроме того, технологически БССР опережала большинство других республик. Здесь собиралась промышленная продукция, детали которой изготавливались в других частях Советского Союза. Экономический аспект заключался еще и том, что именно здесь, в особенности в последние десятилетия двадцатого века, находилась очень квалифицированная рабочая сила. Благодаря особому экономическому статусу Белоруссии уровень жизни здесь превосходил многие другие советские регионы, в частности, регионы российские. В 70-е годы прошлого века говорили о белорусском экономическом чуде. Конечно, это была все та же социалистическая экономика, но по отношению к ряду других республик ее эффективность была более высокой. Одним из социальных следствий этого стало то, что здесь оставалось очень много военнослужащих, которые после службы в Советской Армии имели возможность выбирать любое понравившееся им место. Как правило, нигде в мире бывшие военные не являются прогрессивными носителями демократических и реформаторских идей. Вообще доля пенсионеров в составе населения Беларуси очень велика. В силу всего вышесказанного, в масштабе Советского Союза белорусское общество являло собой один из наиболее надежных оплотов коммунистического строя.
Ее привилегированное положение, в частности, отразилось на том, что население очень дорожило теми преимуществами, которые оно имело в советскую эпоху, а это сказалось в период, когда наступила перестройка. Поэтому перестройка в Белоруссии осуществлялась очень трудно, а белорусская независимость появилась не в результате каких-то целенаправленных действий политических сил, а просто как стечение обстоятельств. Но и политические силы, когда наступило время самоидентификации, к сожалению, очень поздно задумались над тем, чего они, собственно, добиваются и больше тратили время на выяснение взаимных претензий, нежели на конструктивное преобразование общества. И всегда традиционно сильная белорусская номенклатура, и коммунистическая партия, которая формально перестала существовать, но сохранила все свои структуры и все свои кадры, фактически элиминировала из политического процесса демократические силы, либо, по крайней мере, оттеснила их на периферию политической жизни. В период дезорганизации, поиска решений Беларусь возглавил типичный популистский лидер, который много обещал, который нравился народу и продолжает нравиться сейчас. Он был положительно воспринят номенклатурой, в значительной степени благодаря поддержке которой он до сих пор находится у власти. Демократические силы существуют в Беларуси, но они не имеют большого влияния на электоральный процесс.
Стефан Эссель:
Насколько я понял, выборы президента Лукашенко происходили в своеобразный для Беларуси исторический момент. И вот что меня интересует, -- как перешли от падения советской империи к перестройке, а потом к Лукашенко? Как перешли от Горбачева к Шушкевичу, от Шушкевича к Лукашенко?
Сергей Паньковский:
Тогда, как, собственно, и сейчас, демократические силы не смогли, не сумели консолидироваться. С другой стороны, были сильны иррациональные упования на приход нового лидера-мессии, который посредством чуда быстро решит все проблемы. Лукашенко взывал к чувствам, а не к разуму. В него легко поверили и не имеющие никакого политического опыта демократы, и вообще те, кто искал новых и легких решений.
Александр Федута:
А августовский путч 1991 года продемонстрировал, что власти больше нет. Юридически власть в Беларуси находилась в руках Верховного Совета. Поскольку спикер Верховного Совета Николай Дементей был делегирован на свой пост коммунистической партией, он добровольно принял решение об отставке, после того как компартия оказалась запрещенной. И фактическим руководителем парламента, а затем и юридическим оказался Станислав Шушкевич, представитель демократических сил в парламенте. Номенклатура была уверена, что после падения коммунистов сила окажется в руках какой-то другой идеологии, которая ассоциировалась с демократией. Поэтому номенклатура, составлявшая основу парламента, согласилась с тем, что Шушкевич становится главой государства.
Стефан Эссель:
Хорошие ли отношения были у него с Горбачевым?
Александр Федута:
Нет. Белорусские демократы не могли простить Горбачеву и союзному руководству их поведения после Чернобыльской катастрофы. Поэтому юридический лидер государства оказался настроен оппозиционно по отношению к союзному центру. Встреча в Вискулях и подписание беловежских соглашений, констатировавших распад Советского Союза, не случайно произошли именно в Беларуси -- Беларусь была категорически настроена против перестройки, против Горбачева и, стало быть, против сохранения Советского Союза. И этим воспользовались и Ельцин, и Кравчук. Это притом, что белорусская номенклатура была традиционно наиболее русифицирована по сравнению с другими республиками и воспринимала свой статус как транзитный: из Белоруссии всегда уезжали в Москву на повышение. Беловежские соглашения, ликвидировавшие Советский Союз, были ратифицированы абсолютным большинством голосов при четырех воздержавшихся и одном голосе против. После этого можно было строить собственное государство. Но тогда нужно было, чтобы была концепция и был человек, который принял бы на себя ответственность. Шушкевич отказался принять на себя ответственность. Во всех своих публичных выступлениях он подчеркивал, что не является президентом, что он всего лишь глава коллективного органа, что он не возглавляет исполнительную власть, и сам он не отвечает за реальное положение дел в стране.
Стефан Эссель:
Видел ли Шушкевич этот исторический момент как переход к всеобщему сближению постсоветских стран вокруг Москвы?
Александр Федута:
Нет. Он отдавал себе отчет в том, что есть исторический шанс построения национального белорусского государства. И вот это очень сильно испугало номенклатуру. В отличие от Шушкевича, который был все-таки больше ученым (а номенклатура знала, что белорусская экономика без союза с Россией вряд ли будет существовать). Кроме того, те силы, которые поддерживали Шушкевича в парламенте, были объективно национально ориентированы. И это испугало не только номенклатуру, но и образованную часть общества, которое привыкло говорить на русском языке, ощущать себя частью целостного союза и не хотела переучиваться, не хотела переходить на белорусский язык. Рейтинг Шушкевича все время падал, и на этом фоне должен был расти рейтинг премьер-министра. Одновременно ухудшалось экономическое положение государства. И рейтинг премьер-министра Кебича тоже начал падать. И тогда появился политик, который предлагал очень простые и очень понятные рецепты. Он говорил: «В том, что стало хуже жить, виновато правительство, а в том, что вы не можете найти свое идеологическое место и идентифицироваться как национальное государство, виноваты националисты во главе с Шушкевичем». Виноваты оказались все, кроме Лукашенко. И в 1994 году на первых президентских выборах победа Лукашенко была триумфальной. В первом туре он набрал официально 39% голосов, а неофициально -- свыше 56%. Номенклатура попыталась как-то сфальсифицировать выборы и убедилась, что это было бессмысленно. Такое большое количество голосов было невозможно сфальсифицировать. Вот как это происходило.
Стефан Эссель:
Спасибо, мне это лучше помогает понять, в каких отношениях сейчас находится Лукашенко с образованной частью общества. Вопрос о компартии: насколько известно, она была разделена до падения Советского Союза на реформаторов, модернистов и на консерваторов. Возможно, это было причиной того, что один из белорусских партийных лидеров в 70-е, при Брежневе, погиб при довольно странных обстоятельствах. Что стало с этим разделением?
Светлана Наумова:
Я хочу сказать, что Лукашенко -- это первый лидер на всем постсоветском пространстве, который сумел расколоть коммунистов. Он сам проповедует левую идею, и в каком-то смысле сам коммунист. Сегодня его поддерживает одна часть коммунистов, причем поддерживает во всем, а вторая находится в оппозиции -- их взгляды, скорее, напоминают еврокоммунизм. Таким образом, в Беларуси больше нет коммунистов в чистом виде, а есть коммунисты, которые поддерживают Лукашенко (а его проект не является в строгом смысле слова коммунистическим), и те, кто находится в оппозиции к нему. Для них ценностями являются свобода слова, парламентаризм, права человека, т.е. то, за что Брежнев назвал бы их диссидентами и посадил в тюрьму. В этом как раз и заключается парадокс. Многие считают, что Беларусь -- это "остров коммунизма", а, на мой взгляд, Беларусь -- это остров, где ничего не происходит и где пока нет никакого внятного проекта.
Ведь сам по себе Лукашенко -- это не проект, не идеология. Лукашенко -- это персона, у которой нет пока ни проекта, ни идеологии. Мне кажется, что это и есть главная беда нашей страны, которая уже давно живет не в режиме развития, а в режиме элементарного выживания. Кроме того, Беларусь -- едва ли не единственная постсоветская страна, где еще идут дискуссии по поводу того, суверенитет -- это ценность или не ценность. Это режим выживания без проекта. Вот почему так сложно западным странам выстраивать какие-то конвенциальные отношения с Беларусью. Беларусь живет по другим понятиям, другим договоренностям. Она не знает политического лексикона западной политики.
Стефан Эссель:
Хочу предложить еще одну тему для размышлений. Есть в России, где ситуация более ясна, два типа людей. Одни говорят, что раньше было лучше, мы себя чувствовали людьми, у нас была гордость. Сталин -- молодец, а Горбачев все испортил. Другая группа людей говорит, что прошлое закончилось, теперь России можно интегрироваться с Европой и т.д. Есть ли подобные расхождения в Беларуси?
Андрей Суздальцев:
В России действительно проще. Там есть четкое разделение между взглядами людей на прошлое своей страны. В политическом плане эти взгляды чаще всего совпадают с конкретными политическими партиями. Ввиду того что у меня российская школа аналитики, я могу взглянуть на ситуацию в Беларуси как бы со стороны. Первое, что бросается в глаза, -- в Беларуси вся картинка сдвинута, она смазана. В каком плане? Здесь на всем прошлом имеется отпечаток неплохого жизненного уровня во времена Советского Союза, который был выше, чем у соседей по Союзу. Отсюда же корни некоторого пренебрежительного отношения к окружающему СНГшному пространству, к Украине, к России. В конце 80-х годов это проявилось и в политике. Именно Беларусь первая ввела внутреннюю таможню, суррогатные деньги. Эти действия дирижировались местной элитой, которая твердо считала, что Беларусь -- осажденная крепость в разваливающемся Советском Союзе. Только потом появилась Прибалтика как политический фактор. Союз развалился. Негативные социально-экономические процессы, набирающие силу в первой половине 90-х годов, привели к тому, что широкие массы электората охватили настроения Вандеи. Вот на этом изломе и появился Лукашенко. В России это было бы вряд ли возможно -- там была создана критическая интеллектуальная масса реформ. Здесь этого не получилось. Образовалась огромная прослойка (70%), которая составила базу недовольных и обиженных. Она отвергла Шушкевича как прозападный вектор, она отвергла и коммунистов-приватизаторов (Кебича). Как считает сейчас петербургская политологическая школа, это был естественный этап -- этап контрреволюции. Для него были объективные причины.
Стефан Эссель:
В этой ситуации все-таки есть какой-то парадокс.
Андрей Суздальцев:
Есть. Москва тоже прозевала Лукашенко.
Светлана Наумова:
Чтобы понять нынешнюю ситуацию, необходимо напомнить, что означали советские времена для Беларуси. Это было время, когда началась очень активная урбанизация. Тысячи людей приехали из деревни в город, они получили квартиры, они получили школу для детей рядом с домом, поликлинику, в которую не надо идти пешком 10 км. Это было время, когда люди почувствовали резкое повышение уровня жизни и улучшение качества жизни. Кроме того, в общественном сознании белорусов в советские времена не было того, что можно было бы назвать оккупационным синдромом. Люди в Беларуси не чувствовали себя оккупированными Россией, в отличие от, скажем, стран Балтии. В свое время идея освобождения от советской оккупации сплотила народы балтийских стран в переходе от советского строя к демократии. Такой сильной национальной идеи в Беларуси просто не было. Независимость «упала с неба», и никто не знал, что с ней делать.
Стефан Эссель:
Не проявился ли в Беларуси синдром неосуществленной идентичности. Когда Шушкевич был отвергнут как прозападный лидер, а Кебич -- как коммунист, этим и воспользовался Лукашенко.
Сергей Паньковский:
Я думаю, что успех Лукашенко как раз был связан с тем, что он не имел никакой рациональной или вообще вразумительной политической программы. Он -- деятель иного стиля мышления. У него не было необходимости равняться на реалистический экономический и социополитический результат и конкурировать в области искусности стратегий его достижения, как это делали другие кандидаты, в этом смысле гораздо более традиционные. Лукашенко, со своей стороны, просто реагировал на стихийные ожидания масс, не выходя за рамки стереотипов сознания простого обывателя. Он стал президентом на эмоциональном, а не рассудочном факторе. Его сила заключалась именно в его интеллектуальной усредненности и банальности. Его образ -- не интеллектуал, не карьерный чиновник, а "типичный человек из народа". Этот пафос совпал с эмоциональными ожиданиями масс и мифологизированным ожиданием общества в целом. Когда Лукашенко стал президентом, аналитики спорили (уже, заметьте, после выборов) -- будет он реформатором или консерватором. На самом деле он не был ни тем, ни другим; его целью было прагматическое расширение власти. В конце концов, в качестве механизма, который позволял ему это сделать, он принял уже сложившуюся и еще не распавшуюся номенклатурную систему (да у него и выбора не было), которую возглавил и которую, в силу своего присутствия, модернизировал.
Светлана Наумова:
Один из членов команды Лукашенко того времени однажды рассказывал мне такую историю. На заседании Кабинета министров, где должны были обсуждаться вопросы экономических преобразований, Лукашенко обращался к каждому из министров и спрашивал, знает ли тот, что такое рынок. Он каждого поднял и каждого спросил. Естественно, ему отвечали: «Нет, я не знаю, я при нем не жил». И только один человек сказал: «Да, я представляю себе, что такое рынок». Тогда Лукашенко подвел простой итог: «Вот видите, большинство людей не знает, что такое рынок, поэтому мы не будем двигаться к рынку, а будем делать то, что знаем». И он сдержал свое слово. Я думаю, что такой логики он придерживался и во многом придерживается сейчас: использует те стратегии, которые ему известны, и не приемлет пугающих его преобразований либерального характера.
Перевод -- Юрий Вавохин.
Материал подготовлен Татьяной Барановой.
 |
 |
 |
|
|
|
|
|
|
|
|
|
 |
наше мнение \ площадь свободы \ публикации |
 |
|
|
|
|
|
|
|
|
|