Максим: В своё
время Станислав Лем выдвинул идею, что культура – это производство
избыточного. И с ним можно
согласиться. Причудливы, и избыточны движения моды, избыточны большинство
придуманных человеком развлечений, которые нередко сокращают его жизнь,
избыточны политические идеологии. Но одним из самых избыточных изобретений
человечества являются все же,
наверное, кинофестивали. В чём глубинный смысл пройтись по красному бархату знаменитой каннской
лестницы на набережной Круазетт?
Похоже на глобальную разводку… Поскольку фильмы прекрасно существуют и без
фестивалей. А вот фестиваль без фильмов никак не может.
Андрэй:. Але ў фэстаў сур’ёзныя функцыі.
Па-першае, гэта прадставіць фільмы для публікі – і для тых жа
кінэматаграфістаў. Другі момант – жывая камунікацыя паміж рэжысэрамі,
акторамі, прадусарамі. Ідзе ўзаемны абмен і ўзаемнае ўзбагачэньне. Акрамя таго,
гэта бізнэс-пляцоўка, дзе закладаецца падмурак для новых фільмаў. Фэст –
гэта яшчэ й спроба вызначыць накірункі кінапрацэсу. Канскае золата
«Крыминальнаму чытву» – трыюмф постмадэрнізму ў кіно. У сапраўднага фэсту
ёсьць свой твар: вось гэта фэст антыгалівудзкі, гэта фэст хрысьціянскіх
фільмаў, тут – эўрахорар, а там азіяцкі шок. І ёсьць таксама момант
палітычнай замовы, уладнага прэстыжу й маніпуляцыі. Прадстаўленьне, як
прадстаўленьне ўлады.
М.: Однако не Канны сделали «Криминальное чтиво» событием. Только
идеальный фестиваль одновременно расставляет оценки, определяет направления и
служит эффективным кинорынком. И сколько таких образцовых фестивалей? Чтобы
сосчитать, хватит пальцев одной руки. На мой взгляд, рыночная составляющая
фестиваля – главное его оправдание. Но можем ли мы говорить, что, скажем,
на фестивале христианских фильмов происходят серьёзные коммерческие гешефты? И
на «Лістападе» как-то не запланированы коммерческие
сделки. Из всех перечисленных функций фестиваля наиболее
популярная последняя – политическая. Движение под знаменем конкретной
идеи. Мне трудно поверить, что Берлин определяет, каким быть кино. Мне сложно
представить, что этим же занимается Венеция. И даже Канны. Кинопроцесс
происходит параллельно с кинофестивалями. А фестиваль в лучшем случае может
согласиться, или не согласиться с происходящим. Фестиваль и киноиндустрия –
разные вещи.
А.: У каталіцкім фэстывалі хрысьціянскіх фільмаў «Магніфікат» важна зусім не камэрцыя. Гэта сродак кінаэвангелізацыі для гледачоў.
Канцэнтрацыя фільмаў хрысьціянскай тэматыкі ў адным месцы. І ідзе ўзаемны
абмен, узаемная адукацыя творцаў. І заўважна, як зьмяняецца фэст, як рэжысэры
павышаюць свой узровень.
Што тычыцца «Лістапада», то гэта каляніяльная тусоўка, якая не вырашае
нічога. Асноўныя фільмы фэсту мы ўжо бачылі. Камэрцыі таксама няма. І
кінаадукацыі. Застаецца чыста прадстаўнічая функцыя – у савецкім варыянце,
крыху разбаўленая швэдзкімі карцінамі, вугорскімі, сэрбскімі. Але ў цэнтры –
кіно СНД і Балтыкі. Саюзу ўжо няма – а ягоныя фэсты ўсё яшчэ круцяцца. У
няшчаснага «Лістападу», як і ў любога культур-афіцыёзу твару
няма. Яго спрабавалі зрабіць фэстывалем для гледачоў, калі гледачы выстаўляюць
ацэнкі, але неяк няўцямна ўсё гэта атрымліваецца. Хаця сёлетні выйгрыш
нямецкага фільму «Жыцьцё іншых» пра Штазі – вельмі сымптаматычны. Але, мо
не на гледачоў варта арыентавацца?
М.: Сделайте фестиваль премьер! Есть масса фильмов, которые пролетают
мимо нас, которые мы, вообще, не увидим. Ни на экранах, ни на дисках. Почему не
взять что-то из российского узкого проката? Даже на это не хватает фантазии. А,
с другой стороны, хроническое отсутствие денег. И получается, что наш «Лістапад» оказывается в ситуации
авантюриста. Он претендует на то, чего в принципе не может обеспечить.
А.: У свой час Сяргей Арцімовіч арганізоўваў «Фэстываль аднаго фільму», калі ў
адным кінатэатры, адзін дзень ішоў нейкі рэдкі, эксклюзіўны фільм. Фэст меў свой
твар, пасьля праглядаў арганізоўваліся дыскусіі, круглыя сталы. На яго нават
даносы пісалі. Ён стаўся «Кінафарматам
4х4» – і твар
парасплываўся. Канцэпцыя зьнікла. А «Лістапад» –
збольшага тусоўка забытых расейскіх зорак.
М.: Для того чтобы «Лістапад»
стал другим, он должен перестать быть пророссийским. И сменить основной вектор
своего существования. Но тут
мы попадаем в другую ловушку. Ты можешь представить, чтобы сейчас к нам поехали
серьёзные кинематографисты мирового класса? «Лістапад» оказывается проектом
идеологическим. Он служит представительской площадкой
для того, чтобы раз в год вышестоящие инстанции могли проявить заботу о кино.
А.: На той жа «Магніфікат» людзі й са Швайцарыі прыяжджаюць, з Італіі, Польшчы. Але там іншая
сытуацыя: гэтым касьцёл займаецца. А «Лістапад» такі, які ёсьць. Але гэта ня
значыць, што ён ня можа стаць іншым. Чарапахавымі крокамі ён спрабуе зьмяніцца.
Але ў яго ёсьць мяжа, якую ён пры гэтым рэжыме ніколі не перакрочыць. Ён
абавязаны быць каляніяльнай, пэрыфэрыйнай расейскай зьявай.
М.: Ну, и каков выход? Отказаться от фестивалей?
А.: Чаму адмовіцца? Няхай гэты фэст і жыве, і дыхае, і квітнее. А потым гэтую
форму можна будзе падняць і напоўніць новым зьместам. Вэнэцыянскі фэст таксама
арганізоўваўся Мусаліні дзеля прапаганды фашызму. Але фэсты жывуць даўжэй за
рэжымы. Маскоўскі кінафэст твараўся, як савецкі…
М.: Он таким, в принципе, и остался. И я не уверен, что
кинематографисты приезжают на фестиваль, чтобы смотреть кино. Проще их
встретить в ближайшем баре. Тебе
вообще не кажется, что кинофестивали занимаются делом очень странным? Они
пытаются расставлять оценки очень разномастной, очень пёстрой продукции. Любой
фест оказывается борьбой амбиций: кто кого задавит авторитетом, убедит в
собственной гениальности. Любой вердикт любого фестиваля – вещь достаточно
условная. Часто одного голоса члена жюри хватает, чтобы приз ушёл в совсем
другие руки.
А.: Почасту так і здараецца, але бываюць вельмі цікавыя рэчы. Я хацеў бы
прыгадаць той жа Маскоўскі фэст, калі аддалі ўзнагароду «8 ?» Фэліні. А савецкія чыноўнікі патрабавалі, каб была адзначаная стужка
«Знаёмцеся, Балуеў» – якую сёньня ўзгадваюць толькі як кур’ёзнага
канкурэнта Фэліні.
М.: Получается, что фестивали работают не как экспертиза, а как рекламное
агентство. Призер фестиваля получает мощную медиа-раскрутку и новую денежную тарификацию: он отныне
стоит по-другому.
А.: І атрымлівае грошы на наступную карціну. Гэта важна. Фільм Андрэя
Кудзіненкі «Акупацыя. Містэрыі» быў створаны пры падтрымцы Ратэрдамскага
кінафэсту. І атрымалася нармальная беларуская карціна.
М.: Вот и получается, что самое главное в кинофестивале происходит,
когда он заканчивается. Когда люди, получившие высокие оценки, на основании
этих оценок существуют дальше. В этом импульс для развития авторов и
киноиндустрии в целом.
А.: Гэта дадатковыя бонусы, якія дазваляюць аўтарам камфортна існаваць у
мэдыяпрасторы.
М.: Но это – отражённый свет, последствия авторского высказывания.
Они способны повлиять на репутацию фильма, но не сделать его лучше. Есть особая
разновидность кинотекстов – фестивальный кинематограф. Фильмы, которые
изначально рассчитаны на успех у конкретного жюри конкретного фестиваля.
Существует фестивальная конъюктура – и она успешно себя реализует.
Циничная манипуляция, когда фестиваль разводят на премии, а потом посредством
кинопремий разводят публику.
А.: Гэта пракат фільму праз фэстывалі. Снабіскі варыянт пракату. «Выбаўленьне» Зьвягінцава – тыповая фэстывальная стужка,
зьнятая менавіта пад фэстываль. Карціны Сакурава – тое ж самае.
М.: Но эта фестивальные игры не имеет ничего общего с актуальными
кинотрендами. Самое интересное кино появляется не в Каннах и не в Берлине.
А.: Ёсьць жанравыя фэсты, ёсьць «хуліганскія» (Сітжэс, Фантаспорта, Сандэнз, Ратэрдам) і там
зьяўляюцца сапраўдныя стужкі.
М.: Но они меньше всего претендуют на глобальную значимость и раскрутку
модных трендов. Это локальные творческие лаборатории. Получается, что для кино
самыми эффективными фестивалями оказываются именно они.
А.: У гэтым сэнсе будучыня беларускіх фэстаў выглядае аптымістычна. Мы ня можам
прэтэндаваць на фэст роўны Канам, але можам дазволіць лакальныя й тэматычныя
фэсты са сваім тварам. Адзін ужо ёсьць – «Магніфікат». Будзем спадзявацца,
што й іншыя фэсты стануцца адмысловымі.
М.: Но, чтобы это случилось, из культуры должен уйти глобальный
административный контроль, а образ страны в международном сознании должен быть
позитивным. Есть конфликт между идеей глобальной управляемости культуры –
и естественным творчеством во всех его проявлениях. Будем надеяться, что из
этого конфликта отыщется правильный выход.
Обсудить
публикацию
Другие публикации автора Максима Жбанкова
Другие публикации автора Андрэя Расінскага
