 |
  |
  |
 |
 |
 |
 |
 |
     |
     |
   |
|
|
|
|
/Невидимое явное/
Не наша война (2)
Идеология агрессивного империализма, подобно, впрочем, националистическим крайностям в большинстве других современных стран, располагается пока в России по периферии политического поля. Реваншистский пафос объединяет несколько конкурирующих проектов, слабость которых объясняется в том числе тем, что каждый из них в полном соответствии с собственными исходными установками позиционирует себя как «последнюю и окончательную правду» и зачастую проявляет неспособность не только к компромиссам и модернизации, но и в принципе к самоутверждению в условиях состязательности. Не случайно именно в этой среде чаще всего звучат призывы к насильственной революции.
Российская власть, со своей стороны, отнюдь не торопится попасть под ярмо идеологической догматики, подобно тем древним правителям, которые стремились ограничивать влияние и привилегии касты слишком жизнелюбивых или, наоборот, слишком закосневших в ригористических традициях жрецов. Однако у нее есть свое понимание миссии России, в котором неявно присутствуют интенции и фобии русского имперского национализма, но приведенные к «прагматическому» экономическому знаменателю.
Столь страстно желаемый «патриотами России» онтологизм (в данном контексте – «абсолютное основание») находит здесь свое чистое и незамутненное выражение в доминировании «экономизма». С этой точки зрения, «интересы России» есть не морализаторство по всему миру, но, прежде всего, увеличение дивидендов в экономической конкуренции. Жесткий утилитаризм неизбежно переводит любые романтические ценности (включая демократические) в разряд «фиктивных сущностей».
Намерения и действительные цели Европы, где «логика ценностей» уже несколько десятилетий одерживает победу над «логикой денег», остаются совершенно непонятыми всеми разновидностями русского национализма, до сих пор в основной своей массе рассматривающего ее через очки 1913-го года, вернувшись после длительной паузы к точке прерывания, где во всю еще кипят споры о значении столыпинской реформы и не угас полемический подъем, некогда возбужденный письмами Чаадаева. Имеют также место отдельные призывы категорически пересмотреть и подвергнуть немедленной ревизии итоги правления Петра, воздав, хотя и с запозданием, виновным по заслугам. Встречаются требования аннулировать «неправильную» историю, начавшуюся с введением на Руси христианства. Рядом кто-то клянет Запад и эпоху Просвещения за зловредное инфицирование в русские умы оказавшихся для последних разрушительными навыков рационально-теоретического мышления. И т.д. (В середине 80-х один из западногерманских социальных философов, встретившись на конференции с коллегами-марксистами из СССР, искренне удивлялся: «почему вы все строите только на Марксе, он ведь даже холодильника не застал?».) Во всех такого рода концепциях, как когда-то у Гесиода и Платона, а в 20-м веке в нацизме, центральным является миф о «Золотом веке» - изначальной исторической ситуации, характеризующейся гармонией и счастливой жизнью предков (в т.ч., например, – в СССР), после которой любая несовпадающая с базовой мифологемой реальность расценивается как очередная ступень регресса.
* * * *
Однако русский имперский реваншизм нашел свою крайне удобную государственную нишу не в России, а в Беларуси, превратившись, по сути, в русский национализм без русских и без России, а иногда вполне антирусский и антироссийский. Идеологические фигуры, на которые нанизываются пропагандистские виньетки белорусской власти, дословно воспроизводят, за отсутствием какого-либо иного «общеславянского» дискурса, в крайне, правда, несистемном виде русскую имперскую риторику. Именно она составляет содержательную ткань «официального белорусского национализма» Александра Лукашенко (и органов пропаганды) и парадоксальным образом становится плацдармом защиты от «имперских посягательств со стороны Москвы», когда это требуется белорусскому президенту, в равной же степени демонстрирующему враждебность по отношению к «аутентичному» белорусскому этнокультурному национализму.
Оголтелый антиамериканизм и прочие опознавательные признаки принадлежности к «общим корням» ввергают фрустрированных русских националистов в иллюзию, что Александр Лукашенко делом своей жизни видит осуществление их помыслов еще до того, как они будут, наконец, внятно и непротиворечиво сформулированы.
Между тем сам Александр Лукашенко, некоторое время назад обещавший в пику «русским друзьям» «пойти на Запад» (поход провалился, поскольку основывался на крайне мифологических представлениях о «Западе», все-таки одно дело – конструкты пропаганды, другое – реальности жизни), неоднократно посрамлял записных постмодернистов (в данном контексте – ниспровергателей «абсолютных оснований») своей глубокой и беспроигрышной приверженностью стихийному макиавеллизму. Флорентийский автор, не слыхавший о «славянской специфике», прозорливо, тем не менее, отмечал, что «государю нет необходимости обладать … добродетелями, но есть прямая необходимость выглядеть обладающим ими». Подлинной задачей правителя, по версии Макиавелли, является не реализация идеалистических представлений, но использование любого подручного материала, пригодного для удержания власти.
* * * *
Русский реваншизм, конституирующийся «от противного», един в своем отрицании принципов демократии и признания права (в варианте «объединение разъединенного народа») на «внерусскую» (или в более утонченной форме – «внеевразийскую») идентичность бывших народов СССР. Как с удовлетворением констатировал один из неслучайно приглашенных недавних медиагостей белорусского президента, к числу несомненных достижений Лукашенко относится то, что он «выбросил прочь демократических и «национально-озабоченных» тварей».
Стратеги белорусской пропаганды, вслед за белорусским президентом и русским национализмом, соревнующиеся в изобличении «демократов» и демократических институтов, по существу декларируют прямой отказ от положений Конституции РБ, определяющих белорусское государство прежде всего как демократическое. Туманные намеки на так и не сформулированное (но очевидно вступающее в противоречие с конституционными принципами) «особое видение» демократии, как и в русском радикальном национализме – антидемократическом по самой своей сути и не испытывающем нужды скрываться за эвфемизмами, слишком безыскусны, чтобы оправдать за пределами целевых групп односторонней пропаганды существенные изменения политического строя.
* * * *
Дихотомия «Восток-Запад» чрезвычайно актуальна для русского имперского национализма, агрессивная составляющая которого требует непременного геополитического противостояния, а не сближения и взаимопроникновения в соответствии с технологически обусловленными процессами глобализации. Она актуальна и для находящихся в России у власти прагматиков в той степени, в какой интересы российского капитала и политического класса представлены в международной конкуренции. Эта дихотомия механически навязывается белорусской властью и пропагандой в качестве ключевого вопроса белорусского общества постольку, поскольку позволяет игнорировать действительное содержание претензий, обращенных к белорусскому президенту и методам политического правления, насильственно укореняемым в стране.
Для подавляющего большинства белорусских оппонентов Александра Лукашенко «выбор между Востоком и Западом» в том значении, в каком он представлен в государственной пропаганде и формулировках российских политических технологов, вообще не является корректно поставленной проблемой, или, во всяком случае, занимает далеко не первостепенное место. Сущность возражений белорусскому политическому режиму имеет не экономическую или «цивилизационную» подоплеку, но основывается на моральном протесте, вызванном слишком явным нарушением политических правил игры и фактическим лишением народа (не какой-то метафизической или пропагандистской конструкции – гражданского населения страны, т.е. всех нас) гарантированного Конституцией «права выбирать» (в т.ч. «между Востоком и Западом»).
Любопытствующим достаточно ознакомиться с любым учебником политологии, не вышедшим, разве что, из недр президентской администрации, чтобы осознать, что в Беларуси на деле практически полностью ликвидированы институциональные механизмы смены верховной власти. Эти механизмы вовсе не сводятся к регулярной процедуре формальных выборов (подобное заблуждение называется «электоpализмом»), а предполагают целый комплекс предпосылок и условий, вне которых, в частности, сами выборы невозможно считать «честными и справедливыми» (свобода дискуссии, информации и т.п.). Отметим, например, что в Беларуси организацией выборов, их проведением, подсчетом голосов, информационным обеспечением, контролем и т.д. на практике руководит один из кандидатов (или непосредственно от него зависящие чиновники), даже при этом не скрывающий, что использует служебное положение, мобилизуя в свою пользу «административный ресурс» и «государственные СМИ». И это всего лишь один довольно частный аспект сложившихся в Беларуси политических практик
Популярность «революционных сценариев», ссылаясь на которые белорусская власть в последние месяцы поспешно принимает облик классической диктатуры, инспирируется в первую очередь шагами самой власти, последовательно развеивающей иллюзии относительно демократического характера будущих выборов.
С этой точки зрения, как это ни покажется странным, первостепенной политической задачей для страны является отнюдь не отстранение от власти лично Александра Лукашенко. Не является первостепенным, а может быть и в значительной степени существенным, и проведение радикальных экономических и социальных трансформаций. При условии, что «белорусская модель» станет прозрачной, перестав быть таинственным инструментом правящего класса, а принципы «социальной политики» получат ясное и точное определение, основные их черты вполне могут воспроизводиться и в «послелукашенковской» Беларуси (демократический строй и отличается от авторитарного тем, что политические и экономические процессы в первом случае максимально прозрачны). Речь пока не идет о реальной конкуренции целостных политических (геополитических) и экономических проектов. По той простой причине, что Александр Лукашенко сам не является конкурирующим проектом. Но именно в качестве такового нынешний белорусский президент вполне мог бы претендовать на всеобщее признание в качестве легитимного главы государства. В том числе, по крайней мере, теоретически, на период «третьего срока». Вне открытого и честного состязания, однако, у него нет шансов обеспечить себе господствующее положение, кроме как продвигаясь по стандартному пути всех диктатур – посредством нарастающей эскалации политического гнета и репрессий. Только демократический контекст способен был бы придать белорусской власти бесспорное право на выступления «от имени народа» (формулы демократии, а не авторитаризма) и возвести надежный заслон от внешних и внутренних намерений поставить под вопрос ее прерогативы.
В этом смысле главной и основной задачей того, кто рано или поздно придет на смену Александру Лукашенко, будет воссоздание той ситуации, при которой за решениями власти, в соответствии с Конституцией, будет действительно стоять белорусский народ, а не принципиально несменяемая политико-экономическая олигархия, подменяющая народ (это конституционный термин) выгодной ей картинкой «народа».
Между тем только Запад, но не Россия, пока проявляет солидарность с дискриминированным белорусским гражданским обществом, ни на чем напрямую, за пределами общедемократических установок, не настаивая, не выдвигая предварительных геополитических ультиматумов и никак пока не проявляя повышенной озабоченности на предмет потенциальных самостоятельных решений белорусского конституционного большинства. Беларусь все же не является центром Вселенной. О своих специфических интересах применительно к Беларуси и необходимости их рачительного выполнения во всеуслышание говорят пока только в России. Демократическое решение «белорусской проблемы» во всех российских политических кругах по сути вызывает опасения в той степени, в какой образует предпосылки появления на месте хронической «младшей сестры» по-настоящему суверенного и независимого государства, адекватно воспринимаемого международным сообществом.
* * * *
Официальная Россия не является ни демократической, ни, строго говоря, антидемократической. Она просто мало чувствительна к подобного рода ценностным аргументам, проповедуя, главным образом, экономический и политический «реализм». Однако у российских властей в рамках «реализма» все же присутствует некоторое понимание необходимости считаться с основополагающими для нынешнего мира идейными трендами, включающими, в частности, демократическую легитимность. Едва ли не самым главным недостатком Александра Лукашенко оказывается здесь отнюдь не его «антидемократизм» сам по себе, а очевидная неспособность политически существовать в условиях, обеспечивающих сколько-нибудь приемлемый уровень международной легитимности. Пылкий белорусский президент, для которого воевать со всем миром – плевое дело, терять все равно нечего, столь же очевидным и недвусмысленным образом основывает свою легитимность не на свободном выборе нации – где, судя по нынешним тенденциям, публичное выражение соответствующих сомнений и склонность к иным мнениям, кроме восторженных, будет сдерживаться уголовным законодательством – и не на признании международных институтов, для которых белорусская ситуация и без какой-либо злонамеренной «дискредитации» предельно ясна (там знают содержание учебников политологии). В 2006 году, в случае «избрания», его единственным источником легитимности становится вооруженная ядерными ракетами Россия, поставленная перед необходимостью взять на себя всю без остатка полноту ответственности, назвав произошедшее в Беларуси «выбором белорусского народа».
30.11.05
Другие публикации автора
Открыть лист «Авторы : публикации»
 |
|
|||||||
|
||||||||
Статистика |
||||||||
|
||||||||
 |
|
